Счастливчик

Рассказ о моём деде Афанасии Яковлевиче Юртаеве. 28.12.2018г. Тольятти.

    Я его приметал на колхозном рынке, когда  по долгу службы принял свой участок и знакомился со своими  подопечными. И вот как это произошло.    На рынке  города Октябрьский в Башкирии торговали всякой всячиной, и государственные торговые  точки были, и частники свои ремесленные товары выставляли, и колхозы и совхозы по рыночным дням приезжали для торговли продуктами питания. Жизнь после войны постепенно восстанавливалась.  В одном ларьке продавались семена и разная утварь для обработки огородов. Продавщицей там работала Зина, пьянчужка. И баба не старая ещё, лет так тридцать шесть. И внешность приятная. Но сколько после войны осталось не приголубленных, лишенных мужской ласки, бабёнок. Вот и Зинка заливала своё одиночество горькой.  И вдруг перестала пить. Я каждую неделю получал от неё заявление, что у неё выручку украли. А тут тишина, неделю, вторую от Зинки ни звука. Пошел проверять её точку. И что же я увидел.

    Дверь в ларёк была открыта. Внутри сидел пожилой мужик в смешных круглых очках и заскорузлыми  пальцами водил в журнале огрызком карандаша. Посчитает товар и запишет. Зинка сидела на крылечке своего ларька уже никакая.  Мужик закончил подсчёт товара и высыпал на прилавок выручку. Я тогда диву дался! Мужик с виду колхозник, а так ловко деньги подсчитывает, ну ни дать ни взять бухгалтер. Меня все больше и больше распирало любопытство, кто же он такой? А покровитель Зины подсчитал деньги, записал в журнале, сложил выручку в сумочку  и, не выпуская её из рук, закрыл ларёк. Поднял женщину на ноги и повёл куда-то. Я за ними.  Конвоир привёл продавщицу в контору, где она сдала дневную выручку в бухгалтерию. Я стоял поодаль в коридоре и всё видел и слышал.

- Спасибо вам, Афанасий Яковлевич! – Молоденькая бухгалтерша встала из-за стола. – Беда нам была с Зиной. Сколько раз выручку теряла. Уж не бросайте её, пропадет.

- Ладно, присмотрю ужо, - Прогудел низким басом Афанасий Яковлевич, поклонился слегка девушке и потащил подопечную на улицу. Проходя мимо бочки с дождевой водой, он макнул туда головой Зину, та орать, он ещё разок сунул женщину в воду.

- Афонюшка! Ну, люди  же смотрят, стыдно…- Вода стекала с неё ручьём.

- А вот и пусть смотрят! Может и тебя совесть проймёт, пить перестанешь,- И потащил её к бараку, где у Зины была комната.

      Я вздохнул с облегчением, отец взялся за свою дочь. Одной проблемой меньше. Но как же я удивился, когда узнал, что Афанасий и не родственник Зине, а сожитель. Ну что ж! С войны вернулось мужиков мало. Пусть милуются.  У него хоть руки ноги на месте, от ран не пострадал, уже хорошо.   Я как участковый по долгу службы должен был знать о каждом человеке, что проживал на моём участке. А вот с Афанасием никак не удавалось поговорить. Не было повода. Я о нем узнавал от других. Соседка Зины рассказала мне как он её отвадил от  пьянки. Мне это было очень интересно, ведь бабы сложнее бросают пить, чем мужики.

- Так ведь Афоня притащит  Зинку то пьяной и посадит её в подпол. Он всю осень его рыл, чтобы картоху да моркву хранить. Вот, посадит, значит, ведро ей спустит поганое, чтоб надобности телесные справляла и держит её там на воде. Сама была свидетелем. Сидит на табуретке, значит , сапог чинит. А она из подпола орёт, значит, пила, пью и пить буду. А он ей, ну тогда ещё посиди. И так он её держит пока она не взмолиться: Афонюшка, родимый выпусти, не буду пить без спроса. А он ей: клянись, подлая, не верю тебе. Она ему: Христом богом клянусь, пить горькую не буду. Так вот и заставил бросить пить. Но вот беда.

- Какая ещё беда? – Я весь напрягся.

- Она теперь тайком от парткома в церковь бегает. – Уф, гора с плеч. Пусть лучше лоб расшибает перед иконами, чем под забором валяется, решил я.

     Жаркое лето сменилось прохладной осенью. Полетели белые мухи. Я проходил по рынку, и мой взгляд зацепился за закрытый Зинкин ларёк. Ну да, сезон огородов закончился.  Чем она сейчас живёт?  Я прошел к крытым торговым рядам, где и увидал Зину. И не признал с первого взгляда. Бабёнка преобразилась, расцвела. На ней была шубка из серого кролика отделанная мехом белого цвета. Она торговала молоком, творогом, сливками.

- Здорово, Зина!

- И вам не хворать! – Бойко ответила продавщица.

- Чей товар?

- Так от конторы нашей. Это Афоня провозит из колхоза им. Калинина. Уже с осени торгую. Вот накладные.

- Да всё в порядке. А сам он где?

- Да как всегда, при лошадях. Он как цыган, лошадок любит. Говорит, что они как дети малые, привязываются.

-  А чем ещё промышляет?

- Экий ты въедливый. Ну да есть у него приработок. Так он, то есть, то нет.

- Что за приработок?

- Молодых после ЗАГСа катает в бричке председателя. Лентами украсит и час катает. Председатель разрешает. Молодым радость, не своими ногами из ЗАГСа топать. Обувь новую не бить.

- А пьёт сам-то? – С чего-то брякнул я.

- Афоня никогда трезвым не бывает, но и пьяным его не увидишь. Умеет пить сам, и за другими присматривает. – Зина занялась покупателем. А я пошел дальше, озадаченный её словами « сам умеет пить и за другими присматривает».

    Прошло года два как я работаю участковым, а случая проговорить с Афанасием не было. Снова стояла жаркая летняя пора, я обходил, как всегда рынок. У того самого ларька я увидел Афанасия. Он стоял, держась рукой за левый бок.

- Худо, Афанасий? – я подошёл вплотную.

- Да, прихватило малясь. – прогудел низкий бас.

- Идём-ка в тенёк, присядь, - я подставил ему ящик. Он тяжело сел, помолчали.

- Дай закурить,- попросил он.

- Может не надо.

- Ничего, проскочу. Я счастливчик. Две войны без ранений проскочил, и тут пройдет само. Так уже бывало.

- Афанасий Яковлевич, да ты у нас герой! А почему награды не носишь?

- Какие награды в штрафбате, милок? Живой вернулся, вот и вся награда.

- Не может быть, чтобы всю войну прошел в штрафбате и цел, и не вредим вернулся!? – я был ошеломлён

 - Сам своему счастью не верю.

- Расскажи, Афанасий Яковлевич! Я и сам хочу о тебе знать и по долгу службы положено. Расскажи, прошу! – Грубые черты лица разгладились, глубоко посаженные глаза увлажнились, массивная челюсть разжалась, и послышался тяжёлый вздох.

- Ну, слушай, - он помолчал и после тяжкого раздумья начал свой печальный рассказ.

     Я родился в зажиточной семье. Отец отдал меня, как и братьев, в гимназию. Сам он читать и писать только умел, да еще хозяйство крепко держал. Мы с малых лет трудились. Он говаривал, что мужику без работы нельзя. Лень мужику хуже смерти. Гонял нас нещадно, да мы его науку позднее поняли. Уважали его крепко, когда выросли. Я не стал ему перечить, когда он мне Настю Голову сосватал. Она мне нравилась. Да не любила она меня. Но жили дружно. Моя тёща золотой человек  была. Я её крепче матери почитал.   У неё лавочка была, жили зажиточно, да не сказать сильно богато. Всё нужное у нас было. И лошадки две были, и на ярмарки ездили, товар в хозяйстве нужный привозили, крупы там, мука, сахар, хомуты. Да пришла советская власть, решено было нас раскулачить и в Сибирь сослать. А у нас с Настей уже пятеро ребятишек было. Да двое во младенчестве померли. Ждали одной беды, а пришла другая. Два мужика повздорили, один другого и поджёг. Ветер в ту пору был, и полыхнуло пол Никитинки как твой костерок.     Через сутки комиссары приехали нас раскулачивать. Ребятишки  сидят на железной кровати, все пятеро одним тулупом укрыты, две пары валенок, самовар, в нем Настя кашу варила, и сами. Всего восемь душ, погорельцы. Комиссары нас хвать, и потащили. А деревенские наши дубьё похватали и орут.

- Не дадим погорельцев по этапу пустить!!  Ребятня по дороге перемрёт! Нас поубиваете, тогда ведите! – крепко тёщу мою в Никитинке любили. Шутка сказать двести девяносто девять младенцев приняла по деревне. Никогда с голодных не требовала долга отдать. За то огород когда пахали, все приходили сами помогать. Долг так отдавали, работой. Лизавета Ивановна рада была и долги вычеркивала. Наши поля да сенокос самые первые убраны бывали.

      Я, чтоб не гневить советскую власть пошел на фронт, в Первую мировую. Да повоевать толком не пришлось. Всё по вагонам больше ошивались. То туда привезут, то обратно отправят. Бестолково  суетились, да мы что? что прикажут то и исполняли. А тут и мир подписали. Одна фотокарточка,  где я в будёновке и осталась, на память.    Пришел, пошел в колхоз работать, трудодни зарабатывать. При лошадях состоял. Люблю лошадок, добрые они, ласковые, зла как люди не помнят. С Настей почти не говорили. Больной сказывалась. Холодок меж нами был, отвыкла она от меня.

    В сороковом, по осени попал я в переплёт.  Повёз зерно в заготконтору. Пошел летний проливной дождь, да такой сильный, что мешки с зерном промокли. В конторе говорят, что я сам зерно намочил, чтобы больше весу было. Слово за слово разругались в пух и прах! Я с горяча к приятелю отправился. Ну, мы и принялись с ним самогоночку кушать. Через два дня приезжаю обратно в контору, а мне  и говорят, зерно не примем, оно проросло, испорчено. Составили протокол, что я умышленно государственное имущество испортил, мол, кулацкое отродье, и я против советской власти пру.

    На зону попал уже в конце зимы сорок первого. Только обвыкся, приезжает майорчик щеголеватый такой, сапоги сияют до боли в глазах.  Говорит, тот, кто хочет смыть с себя позор кровью и послужить родине, пусть вперёд два шага сделает. Я шагнул.   Нас в баню отправили, зоновскую одёжу отобрали, выдали солдатскую. Мы не поняли, почему она было чистой, но как будто ношенная,  с дырками небольшими. В столовую  повели, щей хороших дали с мясом, не обычную баланду. Каши с маслом, и полбулки хлеба. Я щи съел без хлеба. Отвык от такой еды, не хотел оставлять. С кашей чуть справился, осоловел аж. Хлеб припрятал. И правильно сделал. Нас потом двое суток не кормили. Загрузили в машину и повезли на станцию, потом по вагонам разогнали и забыли. Когда на передовую приехали, тогда только до нас  дошло. Штрафбат.

     Нас в бой гнали как скот на убой. Кормили впроголодь, раны почти не лечили. Зачем? Всё одно под пули отправлять. После первого боя из сотни осталось человек пятнадцать, половина ранены были. Через два дня пополнение прислали, и снова осталось два десятка. Я скоро стал злить офицеров, никак не сдохну.   Но когда нашего командира отправили в госпиталь, он сказал молодому лейтенанту.

- Когда в бой пойдешь за спиной Афони хоронись, дольше проживёшь, он заговорённый.

 Мой новый командир ко мне хорошо относился, когда рядом никого не было, уважительно со мной говорил. Убили его в сорок третьем.   Так вот и до топал до польской границы. Там нас месяца три держали. Отоспались, отъелись, раны залечили. И зимой  сорок пятого нас по домам отправили. Свой долг родине мы отдали. Нас штрафбатовцев за границу не пустили. Так вот домой и пришел. Ни царапины, ни контузии, жив, здоров, а Наська моя рожу отворотила, не приняла. Да, брат, не нужен я был жене.

- Странно как-то. Другие бабы пол страны из колесили, мужей своих по госпиталям искали. Потом гнилые бинты кипятили, за незаживающими ранами до последнего ухаживали. Моя мать отца без ног домой привезла, он прожил  полтора года. Плакала да ухаживала, и на работу ходила и нас с сестрой растила.

- Да мир не без добрых людей. Я ж баб с десяток перебрал, пока на Зинку не наткнулся. Понял, что я ей нужен, пропадет без меня. И она ко мне с уважением. Пить перестала, стала богу молиться, хоть это и приветствует власть. Простыл по зиме, она за доктором сходила, горчичники ставила, микстуры в аптеке брала. Тут, паря, не любовь, уважение. Хоть к старости просмотр будет.

- А дети что ж?

-  Я с ними мало о чем говорю. Ни к чему их своими заботами  утомлять. Хотя вот к дочери Зое захожу на работу. Привечает, спрашивает, что нужно. Я говорю внуков повидать и ладно. Всё у них хорошо, в моей заботе не нуждаются.  Настя, жена моя пенсию получает по потере сына нашего Николая.  Он в старших классах под трактор попадал, левая нога короче правой была на четыре сантиметра, а вот в армию взяли.

- Так он же инвалидом был, как в армию попал?!

- Писал грамотно, и почерк очень красивый был. В Брест - Литовском гарнизоне служил. Погиб в первые дни войны. Я тогда и про войну не знал. Был на зоне. Она теперь мать героя. Не хочу смущать своим неприглядным прошлым.  Сынок спасибо тебе. Поговорили, и на сердце легче стало, отпустило меня. – Афанасий Яковлевич поднялся, пожили руки, и он не спеша поплёлся к ларьку Зины. Женщина взяла его под руку, и они пошли в сторону конторы.   Узнал я о смерти Афанасия года через три. Увидел Зину в черном платке, заплаканную.

- Похоронила?

- Девять дней завтра. В деревню к двоюродной сестре поехал. В автобусе плохо стало. Еле доплелся до дому, через порог переступил и упал. Инсульт. Скорой не нужно было его в город везти, пожил бы ещё. А так холодного сразу в морг сдали. Соседка прибежала, сказала. На поминки приходите. – Женщина похрустывая валенками по свежему снегу пошла своей дорогой.

      Через неделю Новый Год. Детишки шумно катались с горки. Девушки бумажными игрушками украшали во дворе живую ёлку. На улице много счастливых лиц. А я вспоминал  грубые черты лица простого мужика, который счастливо преодолел ужасы двух войн, пожара и несправедливого суда. Но был ли он счастлив?

Ольга Шумакова

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован